15:57 

фанфик по "Щиту и Мечу" В. Кожевникова

Грета Дрейер
Ты мой личный сорт викодина.
Название: Нет рая для шпиона
Автор: Грета Дрейер
Бета: Флигель-адъютант
Фандом: Кожевников Вадим "Щит и Меч"
Размер: миди, около 15000 слов
Пейринг: Вальтер Шелленберг/Иоганн Вайс, Иоганн Вайс/Генрих Шварцкопф
Категория: слэш
Жанр: приключения, драма
Рейтинг: NC-17
Саммари:
"Я вижу, вы все на свете готовы отдать, лишь бы я не остановился".
"Что же ты, Генрих, бросаешь нас в отчаяние, ведь твое место в моем сердце особенное, я берегу тебя, всегда буду беречь..."
"Можно сбиться с пути, и на неверной дороге найти драгоценность".
«Но, наверное, он, в отличие от этих гестаповских выродков, просто не теряет связи с реальностью…"
"Я молился ему, как богу, и молитва моя была простой, потому что я вообще не мог думать по-сложному".
"И с вами невозможно быть рядом, это ведь страсть как нервирует, это почти невыносимо…"
"Я и забыл уже, как оттаивает душа от близости".
Одетта и Одиллия советского разведчика Белова. Нежность спасает душу, близость грозит провалом.
Примечания: В фильме"Щит и Меч" 1968 года Шелленберг не фигурирует - там его подменяет некий господин Зонненберг. В книге же Шелленберг прекрасен не менее, чем в тех же "Семнадцати Мгновеньях Весны", жаль только, появления его у Кожевникова нечастые.


«А мир устроен так, что всё возможно в нем,
Но после ничего исправить нельзя». (с)



Вальтер Шелленберг сказал:
– Некоторое время назад бежал наш агент, перевозивший в Стокгольм золотые слитки. Так получилось, что он попал в автомобильную аварию и погиб. Его нашли на дороге недалеко от Шверина, в очень сильно поврежденной машине.
Он складывал на столе бумаги, а Иоганн Вайс стоял перед ним. Прошла неделя после того, как Густав привез его к Шелленбергу впервые, и вот его снова вызвали в Шмаргендорф.
– Я слышал от моих коллег об этом случае, бригадефюрер.
Вайс не понимал, зачем Шелленберг заводит тот же самый разговор, который уже был у него с Густавом. И зачем ему угрожать Вайсу, если тот показал свою надежность?
– Но вам могло повезти больше, вас преследовало гестапо, – продолжил Шелленберг, – Многие были удивлены вашим возвращением.
– В такие времена, которые сулят моей стране большие перемены, я не мог выбрать для себя жизнь в изгнании...
– И безбедному существованию в нейтральной стране предпочли возвращение на войну, – перебил его Шелленберг. Улыбнулся, встал из-за стола, и, обойдя его, оказался напротив Иоганна, – Скажите честно, что же заставило вас не сбежать с миллионом рейхсмарок?
По-видимому, он сомневался в честности Вайса, будучи убежденным, что любой сотрудник секретной службы априори наделен таким качеством, как беспринципность. Вайс слышал подобное ещё от капитана фон Дитриха. Тот утверждал, что вся работа секретного агента – изначальная ложь и обман, и поэтому твердые моральные принципы ему, агенту, и вовсе вредны.
Шелленберг – умнее Дитриха, и проницательнее в разы, и, без сомнения, чуток на неправду, его недоверие будет Вайсу – разведчику Белову смертельной угрозой. Но успокаивало то, что шеф не выглядел так, словно беседа эта его хоть сколько-то интересовала.
– Продвижение по службе во имя величия рейха представляется мне более привлекательным, чем трусливый побег с украденными деньгами, – сказал Вайс, и Шелленберг закивал, словно заранее знал его ответ.
– Что ж, это прекрасно, – ответил он без эмоций в голосе, – Высоко хотите подняться.
– Я чувствую свое призвание в том, чтобы служить вам, бригадефюрер, – сказал Вайс, полагая, что Шелленберг оценит личную преданность больше, чем преданность идеям службы.
Он столкнулся с взглядом, долгим и непонятным, и стало ясно, что эти малоприятные расспросы – вступление, и оно закончилось, сейчас Шелленберг перейдет к делу. Даст задание, важное и связанное с большими рисками для него самого?..
– Вы готовы на многое, так?
– Мой бригадефюрер, я хотел бы оказаться полезным для вас.
– Ну что же. Так очень даже хорошо...
Шелленберг опустил глаза и чуть кивнул, словно принимая ответ Иоганна удовлетворительным. Помедлил – часы отсчитали несколько секунд напряжения – и шагнул к нему.
Вайс не сразу понял, что происходит – растерялся до беспомощности и отдернулся от чужих рук, а Вальтер Шелленберг перехватил его за плечи и с силой толкнул к стене.
– Будьте разумны, не сопротивляйтесь, – сказал он, прищуриваясь.
– А то что?!
– Это приказ, господин обер-лейтенант. Выполняйте мои приказы, и я не причиню вам вреда.
– Вы не имеете права…
– Ну, бросьте, Вайс…
Он придвинулся почти вплотную – Иоганн вздрогнул, ощутив его ладонь на ширинке, сердце заколотилось так, что и голос пропал, и мысли спутались. Шелленберг договорил возле уха:
– Нет никакого «права» сейчас, ведь мы одни, и двери закрыты…
Что происходило?! Зачем он так поступал, как надо было себя вести? Ни к чему подобному Иоганна не готовили, и кто бы мог подумать, что такое случится: его будет домогаться шеф нацистской разведки!
А самым худшим было то, что тело отозвалось на грубую, свойскую ласку. Шелленберг заметил, конечно, и прежняя его мягкая полуулыбка мигом сошла с лица.
– Пустите меня, – просипел Вайс.
– Вы себе врете, – сказал Шелленберг неровно, – И мне. Хотите сказать – не отпускайте… А говорите – всё наоборот…
Чего ждал бригадефюрер? Что Вайс впадет в панику, или станет сопротивляться, или сдастся и растает в руках высокого начальства? А как поступил бы настоящий Иоганн Вайс, подающий надежды сотрудник, зарекомендовавший себя не подлостью, но честностью, преданностью и умом?
Да подлинный Вайс так же и растерялся бы! Пусть – растерянность, это нормальная реакция как для настоящего Вайса, так и для Вайса-Белова, но дело было не столько в ней, а в том, что он «поплыл». Осознавая всю неправильность происходящего, тем не менее, он не чувствовал ни ужаса, ни отвращения. Шелленберг был как-то по-особенному красив сейчас, когда его глаза, как ни странно, не заволокло мглою похоти, лицо его не стало бессмысленным и отупевшим, против того, казалось, что вся эта хулиганская выходка сделала его и живей, и моложе…
Все эти мысли, спутанные, беглые, вспыхивали и гасли в голове советского разведчика, и на это ушли недолгие секунды, те, за которые Вальтер Шелленберг выпростал его рубашку из-под ремня и заскользил холодными руками по телу Иоганна.
– Прошу вас, разденьтесь, – сказал Шелленберг мягким, светским тоном, – Я вижу, вы все на свете готовы отдать, лишь бы я не остановился.
И это был крах, не менее. Вайс одновременно осыпал себя проклятьями за то, что не смог скрыть от шефа своего состояния, и почувствовал облегчение: получалось, что всё происходит правильно, и, ступив на этот тонкий лед, он пока еще действует согласно тому, что задумал Вальтер Шелленберг.
Пришлось снять с себя одежду и сложить на массивный стул с резной спинкой.
– Идемте вот к столу. Нет, не поворачивайтесь, оставайтесь ко мне лицом.
– Да, мой бригадефюрер, – сказал Вайс почти шепотом, доверяя себя – ему.
Тот вроде бы усмехнулся, или так осклабился от сладостной судороги в теле? Приобняв Вайса, Шелленберг сгреб на край своего стола бумаги, подтолкнул, и Вайс откинулся на спину, опираясь локтями о холодную поверхность. Комната опрокинулась, чувство твердой опоры под ногами пропало, и страх перед неизбежностью охватил Иоганна. Шелленберг расстегнулся, неприлично сплюнул в ладонь, повозил пальцами друг о друга.
– Только тихо… Не вздумайте тут орать…
«Еще чего», – подумал Иоганн, а потом уже думать не смог, потому что бросило в жар, и щеки загорелись, когда раскрылся от нажима, и стало больно, неудобно и тесно... Шелленберг вталкивался долгим, медленным движением, судорожно вздыхая и мучаясь. Вайс старался дышать ровно и глубоко – боль так легче перенести – и не сводил с Шелленберга глаз, а тот смотрел то вниз, то в лицо Иоганна.
Старался отрешиться от происходящего, чтобы сохранить трезвость рассудка, но с каждым толчком в него это давалось все труднее. Ощущения были… сложными. Чем дальше, тем более невыносимыми. Но терпеть было тяжело не боль, которой почти уже не осталось. Волны жара по телу, оглушительная беззащитность и – хуже всего – чувство, что его, Иоганна Вайса, ломают, и он – ломается, вот что едва получалось терпеть …
А потом – холодная рука на разгоряченном теле, настойчивая, но не грубая ласка, от которой всё неприятное попросту растворилось, Вайс выгнулся навстречу этой невозможной нежности, запрокинул голову. Очень скоро его бросило за край, а следом все и кончилось: несколькими короткими вдохами Шелленберга, его прерывистыми выдохами, изливающейся внутрь теплотой и мягкостью, обволакивающей рассаженное нутро.
Иоганн Вайс смотрел, как Шелленберг со светлым и спокойным лицом приводит себя в порядок: застегивает брюки, поправляет воротничок рубашки, надевает пиджак и одергивает рукава. Чувствуя себя опустошенным до предела, Вайс никак не мог сосредоточиться, и вдруг услышал:
– А вы были как на ладони, Вайс.
И здесь он понял – всё было ради этой провокации. Припугнуть его в момент слабости и посмотреть, как он прореагирует – для этого Шелленберг и затеял все это? Нельзя давать ему поводов что-то подумать – и Вайс сделал вид, что не услышал сказанного. Шелленберг отвернулся от него к зеркалу на стене.
…Но нет же, если Иоганн Вайс честен перед шефом, то эти слова должны были озаботить его!
– Что вы имели в виду, бригадефюрер?
Их взгляды встретились в зеркале, и Шелленберг сказал:
– Вы так раскрыты были…
Вайс не знал, что ответить на это, и потому промолчал. Отвернулся и стал одеваться. Когда просунул руки в рукава рубашки – тонкая светло-серая ткань липла к влажной коже – чужие ладони легли ему на плечи. Вайс вздрогнул: как же можно так незаметно подкрадываться? – а внутри, возле сердца, заныло от близости этого человека.
– Отдались мне по-честному, по-настоящему… – Шелленберг усмехнулся сзади, – И будто вам слишком давно не было хорошо. И вы чего-то о себе не знаете, или забыли. Почему, интересно, так?..
– Я… долго не…
– Понимаю, что «долго не»...
Вайс со свистом втянул воздух сквозь зубы, когда Шелленберг коснулся кожи.
– Вы чувствительны... Так – нравится?
«Нравится, хоть так мне никогда и не делали… Так ласкают девушек… А он сказал, что я был с ним по-честному, и всё это – с какой стороны ни посмотри – очень плохо…»
Шелленберг убрал руки.
– Времени мало, к несчастью… Вы будете курить?
– Да.
– Возьмите мою.
У окна, задернутого тяжелой гардиной, они дымили хорошими американскими сигаретами, не глядя друг на друга. Там, за окном, был белый день, и за это короткое время ничего там не изменилось, всё та же шла война и все та же жизнь, а у советского разведчика Иоганна Вайса перевернулось целое его мироощущение, и он уже знал: ему немало потребуется времени, чтобы вернуться в привычную колею.
– Вы хотите что-то сказать?
– Прошу меня извинить, но я хочу, чтобы вы внесли ясность насчет того, что… – безнадежно затянул Вайс.
– Ах, ясность! – перебил его Шелленберг, который разом оживился – вспомнил о чем-то важном. – Так пускай вам будет ясно одно: сейчас я дам вам вещь, которую вы отдадите человеку на Потсдамском вокзале. Подробности, фотография – всё вот здесь, – он достал из ящика стола и вручил Вайсу конверт и вместе с ним небольшую картонную коробку.
Что ж, Иоганн и не надеялся, что Шелленберг объяснится насчет того, что сделал. Он затушил окурок.
– Через десять минут идите на улицу, к тому месту, куда вас привезли. Там будет ждать другая машина, она доставит вас на Бисмаркштрассе.
– Слушаюсь, бригадефюрер, – ответил Иоганн Вайс. Тот окинул взглядом свой стол, и, удостоверившись, что не оставил чего-то, не предназначенного чужим глазам, коротко пожал Вайсу руку – как ни в чем ни бывало! – и вышел. Десять минут Иоганн провел один в кабинете Шелленберга – собирал себя назад, трезвел. Когда пошел с полученным конвертом назад, чувствовал себя на удивление спокойным. Все удивлялся, что в коттедже не видать ни одного человека: адъютанта, секретаря, охранника, хоть кого-либо, и по дороге через сад до ресторана «Золотой олень» так же никто Иоганну не встретился.
Как ехал до расположения на Бисмаркштрассе, совсем не запомнил.
Благодаря судьбу за то, что не встретил Густава по дороге от ворот до своей двери – он непременно заинтересовался бы результатами поездки, Иоганн провернул ключ и зашел к себе в комнату. Посмотрев на часы на стене, отметил, что отсутствовал чуть более полутора часов.
Ознакомился с содержимым конверта. Там была фотография молодого человека и сведения о том, что этим же вечером человек этот должен будет сесть в поезд, направляющийся в Бранденбург. В коробке были деньги пачками, около двухсот тысяч рейхсмарок, как оценил Иоганн, и больше ничего. По всей видимости, эти деньги были вознаграждением за работу, за сведения. Скорее всего, это касалось переговоров о заключении сепаратного мира, или какого-то ещё личного дела Шелленберга, иначе тот поручил бы это задание одному из курьеров своей службы, которые всегда занимались передачей платы агентам.
До отправления поезда оставалось шесть часов. Иоганн умылся, потому что лицо горело, рухнул на кровать, разбросав руки.
Что случилось – уже не отменить. Между ним и бригадефюрером Шелленбергом лежала настоящая пропасть – и последний так легко ее перешагнул. А сам Вайс – хорош оказался! Как должно было не хватать человеческой близости, как Вайс, сам о себе такого не зная, должен был истосковаться за многие, многие дни, полные работы и лишенные удовольствий, чтобы не найти в себе сил оттолкнуть Шелленберга – нациста, врага!..
И очень вероятно, что вовремя сработавший в кабинете фотоаппарат запечатлел такие сведения о Вайсе, которых будет достаточно, чтобы отправить его под суд и вышвырнуть из разведки.
«Теперь ты в моих руках» – Шелленберг дал это понять, а значит, он не доверял Иоганну.
Но, если он подозревал, что Вайс – двойной агент, он изыскал бы возможности это проверить.
Скорее, он утверждал свою власть над Иоганном, и быть властным и неумолимым у него получалось отменно, не найдя сил сопротивляться его напору, Вайс как на блюдечке отдался, зачарованный, растаявший… И какие выводы Шелленберг сделал? Каких ждать последствий?
Теперь он решит, что Вайс готов на все – это точно.
Иоганн закрыл глаза. Он чувствовал себя томительно, как перед отъездом на долгий срок, и лучше было отодвинуть все и забыть, но упорно вспоминались холодные мягкие ладони, скользящие по коже, близость чужого тела, все это непоправимое, нежданное, сладкое... И вряд ли Шелленберг хотел его подавить! Он – а может быть, даже намеренно, хоть и бес его знает, зачем – сломал лед, эту наросшую броню, под которой Иоганн Вайс был живым, чувствующим человеком...
Приехав на Потсдамский вокзал, Иоганн нашел того, кому должен был передать деньги, и, решив пронаблюдать за ним, вскоре заметил, что двое вели за ним слежку.
По-видимому, человек этот не знал лица того, кто должен был прийти, потому что его взгляд даже не зацепился за Вайса, когда тот специально попался ему на глаза. Это, вместе со слежкой осложняло задачу, и Вайс принялся размышлять, как передать сверток так, чтобы те двое не заметили.
Он решил сесть в тот же поезд, в котором должен был поехать этот парень – в вагонной тесноте и сутолоке за ними двумя труднее будет проследить, а после передачи сойти на какой-нибудь станции и вернуться в Берлин. Однако очень скоро Иоганн увидел, как человек этот вышел из вокзала, и, к его удивлению, сел в синий «бьюик» с теми двумя, которые следили за ним. Выражения его лица при этом разобрать не удалось. Машина уехала. Иоганн дождался отправления вечернего поезда в Бранденбург, но больше так и не увидел этого парня.
Недовольный и озадаченный, он вернулся на Бисмаркштрассе.
Хотел доложить обо всем Шелленбергу по телефону, но на том конце линии не то адъютант, не то секретарь, высокомерие которого поразило, величаво объявил, что бригадефюрер занят на неизвестно какой долгий срок. Густав, подперев ладонью щеку, с интересом наблюдал, как Вайс ледяным тоном говорил с этим типом, и это его веселило.
– Этого мерзавца ничем не проймешь, – сказал он, когда Вайс в негодовании бросил трубку на рычаг, – Все же хорошо, что вы не успели передать деньги. Вы хорошо запомнили тех, кто вел слежку?
– Да, вполне.
– Поищите на всякий случай в картотеке их фотографии. Если через некоторое время этот Мориц объявится, мы его схватим и потребуем объяснений.
Клаусом Морицем звали парня, который должен был получить от Вайса деньги. Густав сказал вскользь, что ранее он был сотрудником посольства рейха в Берне, однако его отозвали из-за подозрений в связях со швейцарской разведкой. Было заметно, что Густав и не сомневался в том, что Клаус Мориц работает на чужую разведку, и не очень-то хорошо относился к этому парню.

***

На следующий день Вайс, с разрешения Густава, встретился с Генрихом Шварцкопфом в ресторане одного из отелей-шале в Грюнвальдском лесу. Пообедав, они отправились на прогулку.
Вновь, как и во всякий раз, Иоганн с радостью отметил про себя, как сильно изменился Генрих благодаря своей тайной работе. Глядя на него, уже нелегко было вспомнить того осоловелого, исступленного в своем отчаянии и безнаказанности эсэсовца, каким Вайс его встретил в Варшаве. Только черный мундир напоминал о Генрихе Шварцкопфе недавнем, но теперь мундир этот носил совсем другой человек.
Скрытые для всего его нацистского окружения, остались при нем и его искренность, и порывистость. Только лишь Иоганн мог видеть его таким, каким он был на самом деле, каким был в Риге, до войны – невозможно давно…
Ухоженные аллеи кончились, парк стал лесом, и за стеной из маленьких пушистых сосен, на прогретом солнцем укромном пятачке, Генрих крепко обнял Иоганна.
– Знаешь, как трудно мне одному, среди них, врагов!..
– Знаю, – усмехнулся Иоганн.
– Кому, как не тебе, это знать. Но как я скучаю по тебе все время, по единственному другу, который на одной стороне со мной. Как боюсь, что произойдет какая-то ошибка, и я подвергну тебя опасности...
– Ты всегда должен быть начеку, – ответил Вайс. Генрих был очень близко, как вчера Шелленберг, и, хотя его близость не была такой противоестественной, не была сокрушительной, Иоганну стало неловко.
– Думаешь, я не начеку? Да я даже во сне думаю о том, что могу проколоться и переживаю.
– А ты не думай все время о том, что того и гляди проколешься, – посоветовал Иоганн, – А то твое поведение станет слишком натянутым, и это будет для всех подозрительно. Твоя тайная работа должна стать и станет со временем твоей сущностью, основою тебя самого - тогда ты будешь чувствовать себя естественно, и тебе не будет мешать постоянный страх разоблачения.
Видимо, у Генриха накопилось этого страху, как талой воды за плотиной. Он не размыкал рук, словно никак не мог отогреться возле Иоганна – соратника, друга…
– И когда я привыкну? Сколько еще мне трястись, как жалкому трусу, всякий раз, когда Вилли появляется в моей комнате, где я прячу донесения в Центр?
– Все зависит от твоих личностных особенностей. Ты же не проходил обучения в разведшколе. Тебе приходится все осваивать самому. Но ты справляешься, я вижу. В жизни не поверю, что и вправду трясешься, как трус.
– Это я внутри себя трясусь.
– Ну, «внутри себя» мне тоже иногда очень страшно.
– Нет, Иоганн, ты смелый, сильный, не то, что я. Если меня будут пытать, то я даже не знаю, выдержу ли хоть самое начало…
– Что у тебя за настрой, Генрих? – Вайс отстранил его, взял за плечи, глядя в родное лицо, – Что случилось с тобой?
– К Вилли ходят гестаповцы, иногда я слышу, как они обсуждают при мне эти «острые формы» допросов, даже за едой запросто говорят такие вещи, что у меня волосы встают дыбом! Вот, а сегодня за завтраком унтершарфюрер Кленц заметил, что я от его слов побелел, как полотно, и издевался надо мной, рассказывая о всяких пытках из гестаповского арсенала, пока самому Вилли не стало неловко, и он не повелел этому Кленцу заткнуться.
Вайс слушал его, но задумался о другом: только вчера он видел личное дело унтершарфюрера Кленца в картотеке – в той её части, к которой был допущен с распоряжения Густава. И значился тот сотрудником Шелленберга.
– А, ладно, – Генрих с досадой махнул рукой, – только зря тревожу тебя своими жалобами. Устал я, наверное, с непривычки, от такой огромной ответственности.
– Скажи пожалуйста, а почему ты решил, что Кленц работает в гестапо?
– Я не знаю. Вилли общается со многими гестаповцами, я решил, что и этот оттуда.
– Мне знакомо его имя. Он служит у Шелленберга.
– Не может быть! Стал бы твой чистоплюй шеф держать у себя такого отвратительного мясника!
У Иоганна возникло смутное, и вместе с тем уверенное чувство, что вокруг Шелленберга сплетается какая-то интрига: об этом свидетельствовало вчерашнее исчезновение агента, а рассказ Генриха о Кленце почему-то укрепил его подозрения, хотя, безусловно, у Вилли Шварцкопфа и Кленца могли быть личные связи, а последний при этом честно работал на Шелленберга.
Он поделился своими мыслями с Генрихом и рассказал о Клаусе Морице, пропавшем вчера прямо у него из-под носа. Велел Генриху запомнить на всякий случай номер синего «бьюика», на котором увезли агента.
– Неудивительно, что такие вещи творятся, – сказал Генрих, – Кто-то прознал, что Шелленберг готовит переговоры по сепаратному миру, и собирает доказательства, чтобы представить их фюреру. Если Гитлер узнает про эти переговоры, он может даже казнить твоего шефа как изменника. А ты, мой дорогой, должен во что бы то ни стало помешать собрать досье против Шелленберга, потому что если его свалят, то тебе тоже придется несладко.
– И должен сам, в свою очередь, собирать доказательства переговоров по заданию Центра… – добавил Иоганн в задумчивости, – Но я не думаю, что Шелленберг легко попадется. Он враждует со многими своими соратниками, и поэтому умеет соблюдать осторожность.
Они шли некоторое время молча. Ветки трещали под ногами, в воздухе пахло смолой от кряжистых сосен. Лучи солнца грели сухую, засыпанную рыжими иголками землю, над ажурным кровом леса невозможно мирно синело небо.
Из-за тяжелых мыслей ни Шварцкопф, ни Вайс не замечали окружавшей их красоты. Генрих вдруг оживился, заговорил:
– А, вот вспомнил, что Вилли сказал мне недавно про Шелленберга: «Скоро Вальтер допрыгается и закончит свою блестящую карьеру на виселице, потому что Гиммлер отмежуется от него, чтобы не портить отношения с фюрером»…
Они посмотрели друг на друга.
– Я тогда подумал, что Вилли просто так воздух сотрясает, от ненависти к твоему шефу. А теперь получается, неспроста он это сказал, – добавил Генрих.
Вайс отметил, что интрига против Шелленберга – это пока только их с Генрихом предположение, ничем не подтвержденное. Попросил Генриха внимательнее запоминать разговоры у Вилли Шварцкопфа, а также проследить за Кленцем, если тот ещё появится.
– Ты сегодня странный какой-то, – сказал Генрих, – словно и не рад меня видеть. Как будто у тебя со мной официальная встреча.
И правда, словно незримую преграду строил Вайс вокруг себя, потому что нес в себе тяжелым грузом вчерашнее и не мог забыть о нем ни на минуту. Вот и появилась у него своя тайна, невозможная, стыдная, и теперь он разрознен, не принадлежит целиком Центру и общему делу. О, если бы в Центре узнали, если бы на стол Барышеву попал такой компромат, который, вероятно, получил теперь Шелленберг…
От такой мысли Вайс цепенел и чувствовал себя пусто и зябко. Тогда на Родину можно не возвращаться. Не примет его Родина. Оправдывайся, доказывай что угодно – всё равно уже скомпрометирован, это навсегда, как клеймо каленым железом.
Вайс отогнал эти мысли. Да что это может быть за комбинация, для которой Шелленберг так подставит его перед советской разведкой? Он ведь птица повыше полетом…
– Ты неправ, Генрих, я рад тебя видеть, так же, как и всегда, – сказал Иоганн, – А вот ты сегодня что-то раскис и несешь в массы упаднический настрой. Даже пытки к себе примеряешь. Я хотел бы помочь тебе, а как – не знаю.
– Давай посидим, – предложил Генрих, кивнул на поваленное дерево, и они сели рядом. Закурили. Генрих приподнялся и придвинулся ближе, так, чтобы касаться коленом ноги Иоганна.
– Приходи почаще, пожалуйста, – попросил Генрих.
– Понимаешь, я же не всегда могу освободиться…
– Нет, нет, не говори так, – запротестовал он, – Я знаю. Ты всегда очень занят. У тебя столько забот, не меньше, чем у твоего Шелленберга. И Густав тебя контролирует. Я все это знаю. Но ты просто скажи, что не бросишь меня, что ты рядом…
– Генрих...
– Нет, скажи это, я требую.
Иоганн обнял его за плечи. Да, Генриху нужна была поддержка, без нее ему тяжело будет работать на Центр – такой уж он человек, и смелый, и умный, а внутри столько нежности, нужды в человеческой теплоте… Прекрасный человек.
– Я не брошу тебя, пока я жив, – просто сказал Вайс, – и ты, пожалуйста, ответь мне тем же.
– Так точно! Знаешь, когда война закончится, поедем вдвоем на рижское взморье. Не будем там вспоминать ни о чем плохом – просто будем рядом.
– И что будем делать? – спросил Иоганн весело, предлагая помечтать о мотоциклетных поездках и купаниях ночью. А Генрих окинул его взглядом и смешался.
– Что-нибудь придумаем, – буркнул он и замолчал надолго. Вайс списал бы это неожиданное смущение на то, что Генрих, утомленный своими заботами, сам уже не верит, что когда-нибудь будет мирная, нормальная жизнь. Но чувствовал: дело было не только в этом. Что-то накипало в Генрихе, не давало ему покоя.
Удрученный инцидентом с Шелленбергом, Вайс не хотел откровенных разговоров в тот день. Поэтому они так и распрощались, в некоторой отчужденности.
Через два дня Генрих позвонил по телефону. В разговоре он сказал:
– Каролина фон Вирт часто спрашивает про тебя.
Это значило, по договоренности, что Генрих просит о срочной встрече. Заданий у Вайса на тот момент не было, и Густав отпустил его безо всяких препятствий.
Встречу Генрих назначил в загородной гостинице, чему Вайс был удивлен. А когда прибыл на место, узнал, что Вилли дал Генриху задание сопровождать некого штандартенфюрера Х., который должен был в этой гостинице остановиться. Но прибытие Х. несколько задержалось – он был с инспекцией в концлагере Заксенхаузен, и, по-видимому, у него там оказалось много работы. Генрих, ожидая его, сидел без дела в собственном номере.
– Немыслимые растраты для дядюшки Вилли, – злорадно сказал Генрих, обведя рукой просторную, неплохо обставленную комнату.
Повод, по которому он вызвал Иоганна к себе, был следующим. Унтершарфюрер Кленц действительно работал в ведомстве Шелленберга, Генрих убедился в этом из разговоров в доме своего дяди. Более того, в этих беседах он услышал и о недавнем похищении, теперь Клаусом Морицем занималось гестапо, но где его держали, Генрих не узнал. Мориц, которого подозревали в том, что он работал на вражескую разведку, незаконно пересек границу со Швейцарией, но тогда его не удалось схватить. Теперь его выследили. Он не служил у Шелленберга, значит, с большой долей вероятности, их связывала работа по переговорам о мире с союзниками Советов.
Хорошо бы поговорить с этим агентом, подумал Вайс. Наверняка у него есть сведения, важные для Александра Белова и Центра, ведь недаром Шелленберг пытался передать «агенту вражеской разведки» такую крупную сумму...
И в то же время, какая оплошность: отправить с деньгами человека, чьего лица Мориц не знал. Ведь те двое могли сказать, что они от Шелленберга, только и всего, и Мориц сам пошел за ними, а попал в гестапо. Может, Шелленберг подставил его, чтобы вывести из игры?
Вайс собрался уходить.
– И все? – спросил Генрих.
– Что значит – все?
– Ты приехал, выслушал мой доклад, дал мне указания, и всё, прием окончен, так? – выпалил Генрих, – И совсем не хочешь провести время с другом? Ты же сказал, что свободен этим вечером! Тогда почему спешишь уйти? Вернешься на Бисмаркштрассе и будешь сидеть у себя и ждать приказов Густава?
Вайс сказал успокаивающе:
-Извини, Генрих. Я в твоем распоряжении. Пойдем, где-нибудь поужинаем.
– Я не хочу никуда идти, – словно в подтверждение своих слов Генрих встал, снял китель и повесил на стул, – Давай побудем здесь.
– Хорошо, – согласился Вайс, сел рядом с ним на кровать.
Помолчал и сказал:
– Послушай, а разве сможет Мюллер напрямую обратиться к Гитлеру, минуя Гиммлера, чтобы донести о переговорах? Хватит ли у него на это решимости?
– А он улучит нужный момент. Например, когда Гиммлер будет в отъезде, или во время личной беседы… Но не думаю, что Шелленберг поплатится должностью. Гиммлер не допустит отстранения своего любимца. Скорее всего, из-за Мюллера работа в направлении сепаратного мира будет осложнена или прервана на какое-то время, а потом возобновится.
Помедлив, Генрих спросил:
– И зачем тогда пытаться все это предотвратить? Ну, ощиплют немного твоего шефа. Я слышал, что Мюллер уже доносил о переговорах, но Гиммлер выкрутился.
– Все зависит от сведений, которые могут оказаться у гестапо, и от того, как они будут представлены. Если ситуация будет достаточно сложной, Гиммлер бросит Шелленберга на произвол судьбы, и его место займет кто-то другой.
– А, ладно, – Генрих махнул рукой, – Неужто мы будем теперь все время разговаривать о твоем начальнике?
Иоганн только рад был бы и не разговаривать, и не вспоминать о нем вовсе, но, к сожалению, забывал очень редко и лишь на короткий срок о том, как Вальтер Шелленберг воспользовался своей властью.
– И правда, не будем о нем. Давай на время забудем о работе, Генрих.
Генриху нужно было, чтобы Вайс просто приехал – ведь он вызвал Иоганна из-за малоценных, в сущности, сведений – они не давали никакого продвижения вперед. Генрих был в странном настроении, озабоченный своими мыслями – из-за этого даже не о чем было говорить. Можно было, впрочем, сидеть и молчать, Вайс рад был просто видеть его.
Но какой-то разговор назревал, и следовало уже как-то к нему подступиться.
– Хорошо тебе тут, – сказал Иоганн, – Никто не трогает. Считай, выходной получил. Сиди, смотри на закат, отдыхай.
– Да ну его, этот закат…
– Ты опять в плохом настроении, Генрих. А ведь тебе нельзя терять бодрость и присутствие духа.
Генрих поднял брови, на лице его обозначилась досада, и сказал:
– Какой ты правильный, Иоганн, до невозможности. Где таких делают? Кто вообще я – рядом с тобою? С тех пор, как я узнал, что ты разведчик… так восхищаюсь тобой, веришь ли? – до небес! И чувствую себя рядом с тобой слабым и маленьким.
– Не говори ерунду. Ты хороший человек. И тоже, теперь, разведчик…
– А сколько времени потратил впустую! Каким я был, пока не встретил тебя! Ей-богу, Иоганн, я бы давно застрелился, если бы мы не встретились в Варшаве. И это было бы замечательно – застрелиться, я с радостью выпустил бы свою глупую израненную душу на волю. Но жизнь моя вдруг озарилась – твоим ярким светом.
От таких признаний Иоганн занервничал, по спине прошел холодок. Генрих хотел показаться несчастным, он так демонстративно принижал себя – для чего?
– Ты пьян, Генрих?
Тот рассмеялся:
– Не знаю…
– Ты глупо себя ведешь. Хочешь, чтобы я жалел тебя?
– А может, и хочу! Если это единственное, что ты можешь для меня сделать.
– Нет, это не единственное, это последнее, что я могу для тебя сделать. Потому что ты мой лучший друг, Генрих. А жалость унижает тех, кого жалеют, особенно, если они выпрашивают к себе это чувство.
– Да, я твой лучший друг. Так я и знал, что ты сейчас это скажешь. А если ты мне – больше, чем друг?
Больше, чем самая крепкая дружба – что? Иоганн понял, о чем говорил Генрих, и что его мучило. Всё стало четким, словно навели резкость. И как это откровение было, пожалуй, некстати! Он сказал:
– То, о чем ты думаешь сейчас, может быть заблуждением, Генрих.
Лицо Генриха стало холодным и жестким.
– Это самая чистая правда, – сказал он в звенящей от напряжения тишине.
– И что с этим теперь делать, скажи?
– Я хотел бы твоего ответа на этот вопрос.
Вайс долго молчал, не глядя на Генриха, думал. Потом осторожно сказал:
– Нам нельзя сейчас расклеиваться, понимаешь? От нас слишком многое зависит. Нельзя все осложнять. Ведь наши чувства будут мешать работе. Я уж не говорю о конспирации, потере времени…
И не смог больше ничего сказать, потому что Генрих придвинулся и поцеловал его.
Вайс замер, ошарашенный. Он не отвечал на поцелуй, но и не отталкивал Генриха, а тот целовал его так, словно они были рядом последний раз в жизни, и охватил его голову ладонями, будто боялся, что Вайс отвернется, а когда оторвался от него, глаза его были мутные, шалые...
Будто дальше ничего, одна только смерть – таким был этот поцелуй. Как песня перед последним боем, как прощальный взгляд на родной берег – таким был его поцелуй, и у Вайса ком встал в груди. Что же ты, Генрих, бросаешь нас в отчаяние, ведь мы еще живые, и твое место в моем сердце особенное, я берегу тебя, всегда буду беречь...
Иоганн вернул поцелуй.
И пусть все, что угодно, случится, потому что они – живые, а нежность – через край, острая, совсем нерастраченная. Только один вечер лета, алые сполохи в окне, оставить его себе как сокровище, вспоминать, чтобы дотянуть до конца тяжелого пути. Да что только себе. Чтобы оба они – дотянули.
Он опустил Генриха на кровать. Долго целовались, и чувство было, будто тонули, будто тьма сомкнулась над их головами, но не страшная, напротив, укромная, теплая, в этой тьме никто не нашел бы их, приникших друг к другу.
– Что-то мы заигрались, – вдруг сказал Генрих, отстраняясь, – За это в тюрьму можно сесть.
Иоганн молчал, не мог отдышаться, не знал, что сказать, не знал, как поступить правильно, если всё уже понеслось кувырком. В глазах Генриха было желание идти до конца.
– Ты хочешь… дальше? – спросил Генрих с опаской.
– Пусть будет, как ты хочешь.
– Я, наверное, ещё не готов. Это всё станет больше меня... Оно уже становится больше меня. Ох, Иоганн…
И снова целовались.
Придет наше время – это станет больше нас самих. Будет нужно – отдам за тебя все, ведь ты – союзник, ты – настоящий, и чувства у нас настоящие. Что бы с нами ни случилось, война не сделает нас друг к другу бесчувственными. А я не до конца честен с тобой, это неправильно, но мой секрет сильно ранит тебя. Да важно ли теперь, что Шелленберг сделал со мною, это все забудется под летящими бомбами…
Всегда ясно, чем по-настоящему дорожишь, под летящими бомбами.
Когда стемнело, когда оторвались друг от друга, Генрих прижался щекой к груди Иоганна, замер.
– Сделали ошибку, да? – спросил Генрих Шварцкопф в темноте.
– Можно сбиться с пути, и на неверной дороге найти драгоценность…
Вайс уехал в спешке, и гнал, сломя голову, так, что шины визжали на поворотах. Хорошо, что Густав дал авто, хоть и не просто так, конечно, Вайс ещё до встречи с Генрихом отвез в одну из явочных квартир в Берлине их агента, пересевшего к нему из такси…
Ночное шоссе, и стволы деревьев, разбегающиеся по обе стороны. Заяц, молнией сиганувший из-под колес на обочину. Пропускной пункт, потом ещё один. Коттеджи на Бисмаркштрассе, тонущие в зелени. Генрих. Генрих. Генрих.
Луна болталась над Берлином в черном, гулком небе. В комнате звонил телефон.
– Да, господин Густав, – сказал Вайс.
– Куда вы пропали? Я вас обыскался.
– С вашего разрешения я встречался с Генрихом Шварцкопфом.
– Дай вам волю, вы с этим Шварцкопфом за ручку станете ходить, – недовольно высказался Густав, и Вайс почувствовал, как краска заливает лицо, – Пойдите-ка сейчас ко мне.
Он пришел к Густаву в кабинет.
– Выпивали? – спросил тот, обходя Вайса кругом и внимательно разглядывая.
– Нет, господин Густав.
– На сегодня это хорошо. В другой раз сочту это подозрительным, – усмехнулся он. – В четыре утра к нам приедет человек, которого вы повезете туда, куда он вам прикажет.
– Кто будет этот человек? – спросил Вайс.
– А у кого вы в личном списке? – Густав посмотрел ему в глаза тяжелым взглядом. – Подготовьте машину, подготовьтесь сами. Вы ведь знаете, этот человек уже отметил вас. Вам стоит и дальше стараться показывать себя с выгодной стороны…
Вайс нервно сглотнул. Этот Густав говорил так, будто знал больше, чем надо. Он подумал, что Густав отчего-то всегда, когда упоминает о Шелленберге, не называет его ни по званию, ни по имени: всегда только «этот человек», «известное всем нам лицо», и другие уклончивые намеки.
– Слушаюсь, – сказал Вайс, щелкнул каблуками и вышел.
Под утро явился Шелленберг.
Ворота уже были заранее открыты, и дежурные почтительно вытянулись, когда машина проезжала мимо них. «Такой молодой, а ведь его здесь уважают» – подумал Вайс. «Хотя у Вилли говорят, что он слишком мягкий человек, чтобы управлять такой службой, и что ему трудно переступать через себя, когда приходится быть беспощадным, но, наверное, он, в отличие от этих гестаповских выродков, просто не теряет связи с реальностью…»
В предрассветных сумерках они ехали в Криниц. Шелленберг сказал:
– Вы сейчас везете меня в тюрьму. Как звучит, а? Все же я надеюсь, что, если меня на самом деле когда-нибудь будут везти в тюрьму, то это будете не вы.
– Более вероятно, что я буду с вами, бригадефюрер, – ответил Вайс. Тот улыбнулся.
– С этого толку будет мало, я думаю. Поэтому я предпочел бы, чтобы вы в таком случае оказались в безопасном месте…
Вайс промолчал. Он сейчас очень внимательно следил за дорогой, стараясь отгородиться от всего, что исходило от Шелленберга: от его усталости и тревожного настроя, который он прятал за благодушием, от его мягкого голоса, от внимательных взглядов, от которых то холод продирал по коже, то, напротив, бросало в жар…
Шелленберг откинул голову, прикрыл глаза.
– Я не спал всю ночь, – сказал он, – А вы спали?
– Очень мало. Я вчера поздно приехал.
– И где же вы были?
– Я встречался с Генрихом Шварцкопфом.
– А, с младшим… – Шелленберг примолк, разглядывая Вайса.
«Прикидывает, успел ли я хорошенько протрезветь после встречи с Генрихом, у которого репутация любителя выпить и набедокурить. Шелленберг не знает, какой Генрих теперь. Он ещё много чего, к счастью, не знает…»
Перед глазами красивое лицо Генриха с припухшими от поцелуев губами, и так некстати…
– А Шварцкопф Генрих вам рассказывал, что с ним однажды случилось на приеме у фюрера?
– Нет, бригадефюрер, – ответил Вайс, внутренне злясь. Лучше бы он уснул, раз не спал всю ночь, невозможно ведь разговаривать о всякой ерунде – что там случилось у фюрера на приеме, какая ему, Вайсу, разница, слишком многое произошло у него самого, чтобы без труда казаться беззаботным.
– Ну, спросите его, он вам расскажет. А вообще, поддерживайте связь с младшим Шварцкопфом. Может быть, наступит день, когда мы сможем это использовать.
Все-таки Шелленберг уснул, и спал до самого Криница, а Вайс сначала подумал, что ведь мог бы застрелить его прямо в машине, что тот даже не успел бы проснуться, а мог бы остановиться в чистом поле и заставить его просить пощады под дулом пистолета, а потом застрелить, как сделал бы Зубов, окажись он на этом месте. Потом отодвинул эти вредные разведчику мысли, не в том его задание, чтобы убить врага, его задание – жить среди врагов, и возможностями такими он не воспользуется.
Оттого, что человеком, которому Шелленберг доверял себя, был советский разведчик Александр Белов, Иоганну Вайсу становилось и страшновато, и даже чуточку весело.
Вайс посматривал на шефа: наверное, тот привык спать в машине, потому всю дорогу не клевал носом и не заваливался набок, как многие другие, с кем ездил Вайс, а сидел ровно и одинаково, чуть склонив голову. С закрытыми глазами лицо его было простым и изящным. Пожалуй, в другой раз Вайсу приятно и спокойно было бы смотреть на него всю дорогу, но сейчас вид его, расслабленного, помолодевшего во сне, не вызывал никакого умиротворения.
Много думал о Генрихе. И в какой-то момент захотелось остановить машину, но не ради того, чтобы сгубить Шелленберга, черт с ним, оставить его и бежать по полю, бежать от себя, потому, что столько всего случилось, и все неправильное…
Рассвело, нежный туман на лугах таял под солнечными лучами. И как такая прекрасная земля держит на себе полчища негодяев? – всё удивлялся Вайс. Среди зыбкой красы летнего утра то двое верзил в кожаных плащах и с мотоциклом торчат на обочине, выслеживают кого-то, то тюремные фургоны выворачивают с второстепенной дороги…

***

– Клаус Мориц, – вздохнув, объявил Шелленберг, когда добрались до места. – Возможно, вы уже догадались: мы приехали за ним.
Открыл портфель, достал тот пропуск, о котором говорил Вайсу в первую встречу – но теперь там была наклеена фотография, протянул ему: – Это вам на сегодня. Идите со мной, смотрите внимательно по сторонам, если вдруг увидите кого-то из тех, кто взял Морица, скажете мне.
Опустив боковые стекла, Вайс услышал грубые окрики и ошалевший собачий лай, а когда заехали на территорию, увидел в стороне аппельплац, на котором строились заключенные.
В тюремной конторе пахло хлоркой, и гнилью, как в погребе.
– Вы подождите меня здесь,– сказал Шелленберг Иоганну тихо и неожиданно мягко, когда они, вместе с двумя служащими, подошли к кабинету начальника тюрьмы.
Из конца унылого казенного коридора, в котором остался стоять Вайс, на него поглядывал дежурный в зеленой форме.
Сначала за дверью кабинета ничего не было слышно, потом голоса поднялись до крика, и Вайс разобрал, что-де разрешение на освобождение Морица составлено не по форме, и выпускать его нельзя без приказа рейхсфюрера…
Потом крики затихли, и Вайс подумал, что начались угрозы, и Шелленберг говорит там тихо и вкрадчиво, глаз не сводит с противника, и вот начальник тюрьмы зажат между двумя властями: своей, гестаповской, и властью приближенного к Гиммлеру человека, и теперь, по вине этого человека, у него будут неприятности. Вайс не испытывал по этому поводу никаких лишних эмоций: пускай грызут друг друга вволю, пока это не касается его дела…
Рывком открылась дверь, появился Шелленберг.
– Ждите меня в машине, – бросил он Вайсу и ринулся по коридору, а за ним, пыхтя, начальник тюрьмы, огромный и грузный, с пунцовым лицом.
Под пристальными взглядами двух служащих, которые вышли из кабинета следом, Иоганн вернулся к машине. Пока он курил, опершись на капот, они стояли поодаль и смотрели на него, а когда забрался в салон, через пять минут скрылись.
Вокруг никого не было, хотя из окон, скорее всего, наблюдали. Вайс слушал радио. Прошло больше часа.
Из-за угла вышли двое: Шелленберг и изможденный человек, в котором Вайс не без труда распознал Клауса Морица. Мориц шел, опираясь на Шелленберга, тот практически тащил его на себе. Вайс хотел было выйти из машины, чтобы помочь, но потом увидел, как сосредоточенно докладывает о чем-то Мориц, несмотря на то, что еле держится на ногах, как кивает, слушая его, Шелленберг, и решил не выходить – вряд ли этот быстрый, деловитый разговор предназначался его ушам.
Так они стояли на ветру, посреди лысого двора. Вайс смотрел на них, сидя в машине, и чувствовал себя неприятно, больше обычного навалилась усталость, сердце щемило. Морица пытали, в этом не было сомнений, выглядел он ужасно. Он выпрямился, когда Шелленберг, как показалось Вайсу, стал давать ему указания, а потом вдруг ноги его подкосились, и он чуть не упал перед шефом. Тот удержал его от падения, подхватив под мышками, оперев на себя. Перебинтованная чистым бинтом рука Морица болталась плетью, он страдал от боли, но слушал Шелленберга и отвечал ему что-то, словом, они – работали...
Шелленберг подал кивком знак, и Вайс вышел из машины. С величайшей осторожностью они поместили Морица на заднее сиденье автомобиля. Шелленберг велел ехать в Лискау. Вайс знал – там был небольшой военный аэродром.
За всю дорогу Мориц не проронил ни слова, как и Шелленберг. Шеф был подавлен и раздражен, много курил. Мориц держал себя так, словно он всем покровительствовал: с неожиданной для освобожденного из гестапо надменностью и отстраненностью. Один глаз у него заплыл, все губы были разбиты, но более всего страшно Иоганну было смотреть на абсолютно белую, крупную прядь в черных слипшихся волосах Морица.
Когда прибыли на место, Шелленберг дал Морицу новые документы и саквояж с вещами, которые могли ему понадобиться. Сказал, что отъедет чуть подальше в лес и будет ждать в машине. Ему не стоило засвечиваться на аэродроме. Вайс должен был посадить Морица в самолет.
– Спросите, видел ли он вас на вокзале, – успел шепнуть Иоганну Шелленберг, обдав его щеку своим дыханием, и тот против воли, против логики, дрогнул от его секундной близости.
На аэродроме их встретили люди Шелленберга. Пока самолет готовили к полету, попросили подождать в зале со скамейками у стен. В открытые окна светило солнце. Было тихо, и никого кругом – можно было представить, что этот аэродром где-то далеко-далеко в тайге, и летают сюда только геологи на заброску…
Можно было, если не смотреть на Клауса Морица.
Пока шли к въезду на аэродром, Мориц всё оглядывался на Шелленберга, который стоял, опершись на капот «мерседеса». И когда тот пропал из виду, Мориц всё равно оглядывался, искал его взглядом.
– Бригадефюрер не будет сопровождать нас, – сказал ему Вайс. Тот усмехнулся и продолжил молчание.
– Вы кто такой? – спросил Мориц, когда они сидели на скамейке в здании аэродрома.
– Я сотрудник Шестого отдела. Я должен был с вами встретиться на Потсдамском вокзале. Вы меня там не увидели, верно?
– Неверно. Я вас видел. Передайте Вальтеру, пусть он знает – я вас там видел, вы десять раз попадались мне на глаза.
Вайс почувствовал себя уязвленным: он аккуратно вел слежку, Мориц мог его заметить лишь однажды. Он понял, что Шелленберг хотел снять с себя косвенную вину за провал своего агента, и для этого ему нужно было удостовериться в том, что Мориц видел на вокзале его человека. Поэтому Шелленберг и взял с собой именно его, Вайса, в надежде на то, что Мориц вспомнит его – тогда провал этот станет виной их двоих, а Мориц не будет считать, что попал в гестапо оттого, что от Шелленберга никто не пришел на Потсдамский вокзал.
Мориц заговорил глухо, хрипло:
– Знаете, уважаемый, я верил до конца, что он не предал меня. И поэтому – не предал его. Когда меня увозили с Потсдамер-плац, я был убежден, что случилось недоразумение… А когда меня притащили в камеру, понял, что это провал, а не недоразумение. Но ни на секунду я не думал, что это он бросил меня на произвол судьбы… Так можете ему и сказать.
– Хорошо, я передам ему ваши слова, – сказал Вайс.
– Когда уже самолет будет готов?..
– Вам недолго осталось ждать. Там, куда вы прилетите, вам окажут медицинскую помощь.
Вайс заметил, что высокомерное и твердое выражение пропало с лица Клауса Морица. Пока Шелленберг был рядом, он себя держал очень здорово, а теперь потерял свое самообладание: сгорбился и обмяк. Возможно, ещё в тюрьме ему вкололи что-то от боли, и его повело.
– Вот и всё, – тихо, словно эти слова были не для Вайса – для него самого, сказал Мориц и горько засмеялся, опустил голову, оперся на колени руками, – Всё…
– Вы многое выдержали, – почтительно сказал Вайс. Мориц вздернулся, и взглянул на Вайса окосело, как пьяный, который того и гляди пойдет крушить все подряд.
– Кто знает, что достанется вам, – сказал Мориц с угрозой.
– И то правда.
– Вы-то совсем плохо закончите.
– Вероятно.
У Вайса было-таки больше причин «плохо закончить». А Мориц продолжал, теряя угрозу в голосе, бросал короткие фразы, которые бессильно гасли на окончании:
– Но с вами-то просто. Вас повесят, и точка. Вам недолго осталось… А Вальтер… что с ним будет? Он не переживет краха. Да-да, не переживет. Когда все будет рушиться – такие, как он, останутся под обломками. Бедный, бедный Вальтер… Куда вы все вляпались…
– Не переживайте так сильно, господин Мориц. Вас отправляют к нейтралам. Всё позади. С вами теперь всё будет хорошо.
И тот рассмеялся, и смеялся долго, пока его смех не стал походить на сдавленные рыдания.
– Будьте вы трижды прокляты со своим лицемерием, – сказал он наконец, – Посмотрите на меня. Нет, правда, посмотрите. Вы считаете, что со мной и вправду когда-нибудь всё станет хорошо?
– Да, – твердо сказал Вайс. Пусть Мориц злится на него. – Со временем вы реабилитируетесь.
– Всё забуду, хотите сказать?
– Не забудете, нет. Но придется сжиться с тем, что вам пришлось вынести.
– О, вам-то легко говорить! Вам легко. Вы не знаете толком ни боли, ни страха. И вы пока обласканы со всех сторон, купаетесь в собственном блеске… Пока вы при нем, и это для вас самое главное. Вы преданы ему лично?
По-видимому, он говорил о Шелленберге. Вайс ничего не ответил, но Мориц его и не слушал.
– Какую цену заплатите за преданность вы? Будут вас бить хлыстом, жечь огнем, дробить вам кости – вы будете верить в него и в его дело? Скажете «да» – вы больной человек, скажете «нет» – предатель…
– Я выполняю свою службу.
– Ах, вот оно как. Представьте, я тоже нес службу. Я работал в посольстве, я начинал очень блестяще. А закончил… вот, сейчас заканчиваю с вами. Теперь со мной уже всё...
– У вас будет новая жизнь, господин Мориц.
Мориц с каждой минутой растекался больше и больше, теперь в его глазах стояли слезы, хоть он продолжал, развалившись на скамейке, страшно и глупо улыбаться разбитыми губами.
– Новая… да. А вы знаете, кто-то кричит, визжит, как баба. Кто-то стонет, рыдает. Ну, там, – он мотнул головой в сторону, обозначая тюрьму. – Я почему-то сначала просил у них прощения. Меня бьют, пугают, подвешивают, я – «простите меня»… Выкладывай, что знаешь о всяких делах в Берне, в Стокгольме, мерзавец, дрянь… И я корчился и завывал вовсю: простите меня, я ничего вам не скажу, простите… Они сломали об меня зубы, а я все выпрашивал у них прощения за то, что, ублюдок такой, не раскалываюсь.
– Вы оказались выносливы…
– А потом… – Морица передернуло, – Потом было… Да. Как бы вам сказать, чтобы вы поняли. Они решили поднажать... Неважно, как именно они поднажали, не хочу, чтобы вы знали обо мне такое… Но в итоге я уже и не помнил, что вообще я знаю о делах Вальтера. Я был куском мяса, разве кусок мяса может хоть что-то знать, уважаемый? Разве кусок мяса может дать показания? Что за идиоты, так бездарно выслуживаться, превратить человека – в мясо, и ещё что-то от него требовать, заставлять, чтобы он говорил! Я… Господи, неужели это я? Снова я? Все ещё я? – спрашиваю теперь себя каждую минуту…
Мориц посмотрел на свои руки в бинтах, потом на Вайса, и под его разбегающимся взглядом Вайс почувствовал ужас – тайный, прочный ужас, присущий каждому разведчику и всегда им гонимый, ведь если эта субстанция с глубины души прыгнет наружу, то работать среди врагов уже не сможешь: от страха едва ли получится сдвинуться с места...
– Потом я ушел в беспамятство. Со мною было уже ничего не поделать, только зря переводить эти ампулы… Это было мое спасение. Очнулся в камере, во тьме. Я не вспомнил сразу, кто я. Но вспомнил, кто он. На кого я работаю. Я вспомнил его имя раньше, чем свое. Я так разволновался, я совсем не мог понять, кто я есть, если не истерзанный, маленький, живой комочек… Было так темно, что я побоялся, не лишили ли меня глаз, и, пощупав рукой, так и не понял. Там, где раньше были глаза, была боль. Наверное, я умирал, и так прошла вечность.
Я старался не вспоминать, что со мной делали, потому что когда вспоминал, начинал плакать. А когда думал, что они вновь мною займутся, переставал вообще что-то соображать... Не имея ничего больше, я думал о нем, вспоминая, каким его видел на приеме в посольстве, давно – знаете, он был в свете огней, и в своем собственном свете, – я молился ему, как богу, и молитва моя была простой, потому что я вообще не мог думать по-сложному.
«Вальтер, вытащи меня отсюда».
– И он вас вытащил…
– Да. Когда пришли в камеру, я не захотел больше жить и сразу стал терять сознание, потому что подумал, что меня снова будут пытать. А это был он. Я ничего толком не понимал. Привели медика, и все носились вокруг меня, а я смотрел на него, и мне казалось, что сейчас-то я и умру от разрыва сердца… А что ещё мне оставалось, ведь я молился-молился, и пришел бог. – Мориц перевел дыхание. – А кто у вас вместо бога? Гитлер? Гиммлер? Он?
– Вы говорите, как безумец.
– Ха! Это вы сейчас так про меня... А кто-то называл меня безумцем и тогда, когда я искал, как выйти к серьезным людям, которые сядут за стол переговоров с преступниками. Когда я был связным, и даже когда стало понятно, что от них не отшатнутся в ужасе, меня и тогда называли безумцем. Никто не верит в возможности. Все только боятся…
– А вы не боитесь говорить мне о переговорах, которые готовит бригадефюрер.
– Вы же с ним.
– А если я у него – для других дел?
– Значит, вас убьет он – за то, что знаете слишком много. Я сообщу ему, и вы просто погибнете от его рук, и будете этим отличаться от остальных, кто будет умирать тогда, когда весь ваш рейх, – он выплюнул это слово как ругательство, – будет охвачен пожаром и гибелью… Я ничего не боюсь вам говорить.
«Черт бы его побрал, этого Морица. Он сломлен, полностью сломлен. И как лихо прятал себя от «бедного Вальтера», будто ему всё нипочем, как деловито держался, скотина! А на самом деле он ведь тронулся умом от пыток, если не окончательно, то наполовину он теперь сумасшедший», – думал Вайс.
– Как это вы ему сообщите? – спросил Иоганн с раздражением.
– У меня будет канал связи с ним.
– Да зачем ему связываться с вами? Вас выводят из игры, разве нет?
– Отправляют на покой, хотите сказать? Ни рейху, ни разведке я больше не нужен, ведь никто не знает достоверно, не выболтал ли я чего, пока надо мной старались палачи... Но лично Вальтеру я ещё пригожусь. Не я, мои связи…
И Клаус Мориц назвал имена. Иоганн не поверил своим ушам, но сорванным от крика голосом тот назвал людей в Швейцарии и Швеции, через которых вышел аж на графа Бернадота, бывшего председателя швейцарского Красного Креста. Людей, которые заинтересованы в том, чтобы союзники Советов сели за стол переговоров с нацистами.
Бывает же такое, думал Вайс. Ведь Мориц держал все это в себе под пытками, а теперь его просто понесло лавиной, потому что он накрутил себя, рассказывая, через что прошел, и потому что встреча с Шелленбергом его окончательно разломала. К Вайсу пришло неожиданно сладостное осознание, что насчет Морица Шелленберг здорово промахнулся. Ведь, по-видимому, он сообщил Морицу ценные сведения, пока тот висел на нем по пути из камеры до машины. Он считал, что Мориц находится в здравом уме, а тот, в свою очередь, опасно обманул его насчет своего морального состояния, и так хорошо держался перед ним не из умысла, а оттого, что был ослеплен им просто-напросто…
Вайс сообщит в Центр, и за Морицем станут следить, как и за теми людьми, которых он назвал. Эта неожиданная, даже незаслуженная удача так удивила Вайса, что, опасаясь, что Мориц почувствует его душевный подъем, ради того, чтобы подъем этот оправдать, он сказал:
– Я искренне восхищен вашим подвигом, господин Мориц. Ваша преданность бригадефюреру заслуживает самой высочайшей награды. Но поскольку фронт нашей работы – тайный, и мы не красуемся в орденах, как…
– Вас всех скоро зароют в землю, какие к черту ордена, – зло и надтреснуто сказал Мориц.
– Но я не об этом хочу сказать, господин Мориц. Бригадефюрер ведь понимал, что там, куда вы попали, умеют заставить говорить. И вас, не разведчика с сопутствующей подготовкой, а сотрудника посольства, там могли заставить говорить тем более. Он мог пустить вас в расход, и это было бы весьма целесообразно, вы понимаете это? Но он рискнул вытащить вас, в одиночку, с каким-то липовым приказом о вашем освобождении, воспользовавшись своим влиянием и чином. Вот она – высочайшая награда для вас, уважаемый Мориц: его преданность в ответ на преданность вашу…
Мориц посидел тихо с минуту, потом стал дергаться, вытирать слезы; Иоганн отошел к окну и закурил, глядя на залитое солнцем летное поле...
– Что он вам сказал? – спросил Шелленберг, как только Вайс сел в машину.
– На вокзале он меня точно видел.
– Помимо этого?
– О, многое. У него был бред. Он пророчил рейху беду. Вам, бригадефюрер – большие проблемы. Мне – гибель. Ещё сказал, что все вы – имея в виду руководителей рейха – немного люди…
Шелленберг пришел в восторг.
– Как сказал, вот мерзавец! Немного люди…
– Рассказал, что с ним делали в гестапо.
Разговор сбился, а после паузы Шелленберг сказал тихо и торопливо:
– Знаете, Вайс, я никогда не говорю «Вы знали, на что идете, соглашаясь работать в разведке» – касательно пыток. Хотя вам, вероятно, доводилось слышать такое в абвере. Я не говорю, что пытки у нас, так сказать, издержки работы или необходимое зло… Это просто зло, Вайс. Пытки противоречат самому человеческому существу, боль обнажает животные инстинкты, ставит их выше разума человека… Я всякое видел, и в контрразведке, и здесь… Люди ломаются, и это по-настоящему страшно. Бедный мальчик, давайте будем надеяться, Вайс, что он быстро оклемается…
Вайс и хмурился, и поджимал губы, и кивал головой машинально, выражая сочувствие и полное согласие с бригадефюрером.
Против воли вспомнились ему последние минуты Бруно – сильного, до самой смерти верного Родине человека. Он уходил в ясном уме, все видел, чувствовал и понимал. Настоящая преданность миссии советского разведчика дала Бруно вынести всю боль, что причинял Дитрих, пытаясь выбить из него, умирающего, сведения. Вайс на всю жизнь запомнил взгляд Бруно, когда тот пришел в себя, когда узнал его, своего соратника – в этом взгляде была простая уверенность в том, что он, Бруно, сделал все единственным образом правильно.
Мориц, по отношению к своим, к Шелленбергу, как и Бруно, совершил подвиг, если и вправду под пытками о делах своего руководителя ничего не сказал. Но ведь хотел он лишь того, чтобы Шелленберг признал его: героем, хорошим, своим, в этом была его цель и черт знает, как на одном своем тщеславии он продержался. Такой же индивидуалист, а точнее, разобщенный эгоист, как и все в этом чудовищном рейхе, Мориц руководствовался не интересами Родины и своего народа, не верой в общее дело, на первом месте у него стояли интересы исключительно личные.
– Не смотрите на меня таким волком, Вайс. И поедемте уже. Я понимаю, о чем вы сейчас думаете. Что мы сидим наверху и нам легко и хорошо говорить о пытках, о боли, потому, что ничего из этого нам не грозит, или грозит в меньшей мере. Но мы немного тоже люди, как сказал ваш недавний подопечный, которого вы благополучно выпроводили из страны. И я вам скажу, как немного человек – другому человеку: наступило такое время, когда подчиненные, если они не слишком глупы, обычно живут дольше своих руководителей…
«Он говорит про Гейдриха и себя… И, если сейчас он хоть в малейшей мере честен – а кажется, так и есть – значит, он страшно напуган инцидентом с Морицем. Опасаясь за свою шкуру, а он молод, ему есть, что терять – теперь он станет осторожнее при ведении переговоров о мире с союзниками. При малейшем подозрении он отстранит тебя от своих дел. Потеряешь его доверие сейчас – провалишь задание Центра, а преумножишь его доверие – продвинешься на много шагов вперед…» – думал Вайс, заводя мотор.
– Вы что-то вспомнили, когда так помрачнели? – учтиво спросил Шелленберг, – Что же?
Иоганн сказал правду:
– Я вспомнил, как капитан фон Дитрих допрашивал русского шпиона.
– Дитрих на войне, как и все мы…
Шелленберг вздохнул, вытащил из пачки сигарету, долго крутил ее в руках, прежде чем закурить.
«Чего он разоткровенничался?» – подумал Вайс с глухой злобой. «Через полчаса он забудет и этот разговор, и то, что сделали с Морицем». Потом поправил себя: нет, не забудет, такие, как он, ничего не забывают, но волновать его это все перестанет. Или уже перестало.
И в правильном направлении своих мыслей Вайс очень скоро убедился.
Пока обедали в ресторанчике у дороги, шеф молчал в задумчивости, что Вайса очень устраивало, выпил пару рюмок коньяку, и, когда уже собрались уходить, сказал:
– Мы сейчас заедем кое-куда, Вайс. Прежде, чем вернуться в Берлин.
– Куда же, бригадефюрер?
Шелленберг внимательно посмотрел на Вайса и ответил:
– Это под Фюрстенвальде.
Тон его не предполагал дальнейших расспросов, и после его слов Вайс ничем не выдал себя, хоть перед его глазами все слегка поплыло, словно коньяк слишком сильно ударил в голову…
Эта поездка неспроста, и вряд ли связана с работой, потому он темнит. И сейчас Шелленберг вновь стал самим собой, то есть в нем ничего не понятно. А то, что он там говорил про страх и невыносимость пыток, это ведь совсем не похоже на него было, чего-то он добивался своей избыточной честностью, он, наверное, хотел вывести собеседника на ответную честность, что же, выдуманный Вайс весьма честен с ним, а вот Саша Белов в шкуре этого Вайса – не очень.
Потом ехали, преимущественно в наэлектризованном молчании. Шелленберг лишь указывал дорогу и торопил Вайса, то и дело оборачивался, словно ждал, что за ними будут следить.
Он был до ломоты в зубах близко. И спустя некоторое время Вайс готов был остановить машину, и, когда яркие тревожные глаза упрутся в него с удивлением, сказать что-то вроде:
«Куда вы меня гоните, черт побери. Вы устроили в моей голове настоящий хаос, и продолжаете своим присутствием там все ломать и крушить. И с вами невозможно быть рядом, лучше никогда больше вас не видеть, чем вот так, на расстоянии вытянутой руки, наедине и вдали от людей, это ведь страсть как нервирует, это почти невыносимо…»
И Вайсу становилось страшно за себя от осознания всего бреда, что лез ему в голову.


Продолжение в комментариях

@темы: фанфикшен, слэш, Щит и Меч, Кожевников Вадим - Щит и Меч, Иоганн Вайс, Вальтер Шелленберг, NC-17

Комментарии
2015-10-10 в 15:59 

Грета Дрейер
Ты мой личный сорт викодина.
читать дальше

2015-10-10 в 15:59 

Грета Дрейер
Ты мой личный сорт викодина.
читать дальше

2015-10-10 в 16:00 

Грета Дрейер
Ты мой личный сорт викодина.
читать дальше

2015-10-10 в 16:00 

Грета Дрейер
Ты мой личный сорт викодина.
читать дальше

2015-10-10 в 16:01 

Грета Дрейер
Ты мой личный сорт викодина.
читать дальше

2015-10-12 в 02:18 

Quentin Auceps
"Я слишком много думал, чтобы унизиться до действия"
Какой классный фик.)) И с Шелленбергом так душевно получилось :inlove: Автор, вы круты.)

2015-10-12 в 02:42 

Yami no Bakura
-My dear doctor...they're all true. - Even the lies? - Especially the lies.
Дико понравилось! И стиль, и сюжет, и как все характеры поданы. Браво! :heart:

Сначала я ещё слегка жалел, что любимых Вайса/Шварцкопфа маловато, но потом так втянулся в линию с Шелленбергом, что уже вообще ни о чем другом не думал :gigi: Мастерски однако!

Надеюсь, нас ждут ещё Ваши истории~

2015-10-20 в 12:27 

Грета Дрейер
Ты мой личный сорт викодина.
Quentin Auceps, Yami no Bakura, большое спасибо. очень-очень приятно:)
автор постарается ещё кой-чего выдать по Шелленбергу/Вайсу, благо он неплохо упрт этим пейрингом и задумка подходящая есть)

2015-11-05 в 17:46 

Игельс
Нас всех губит отсутствие дерзости в перспективном видении проблем (с)
Грета Дрейер,
Несмотря на то, что читала не в самой располагающей обстановке, а потому, - не всегда внимательно, в целом понравилось.) Даже несмотря на то, что в моей голове этот пейринг практически не укладывается.
И да, соглашусь с предыдущим высказыванием - мало, мало Генриха! :gigi:/span>

2015-11-22 в 15:15 

Грета Дрейер
Ты мой личный сорт викодина.
= сонный ёжик =, рада, что, вопреки всем препятствиям, понравилось) Спасибо за отзыв:)

2015-12-22 в 22:57 

Reynard
Начинаю представленье, начинаю песни петь. Разрешите, для начала, на хуй валенок надеть!
Грета Дрейер, это было очень нежно и искренне, хоть и заставило гореть в непривычном направлении. (=
Спасибо.

2015-12-26 в 14:46 

Грета Дрейер
Ты мой личный сорт викодина.
Reynard, спасибо:)

2017-04-18 в 09:05 

Ianto H Jones
мне снятся сны, сводящие с ума...
Какая вкусная вещь меня ждет вечером.)))

2017-07-29 в 09:44 

Troya_Kaster
Акцио, Бенджамин Лайнус! о_О
Грета Дрейер, потрясающе написано, красиво и душевно! Огромное удовольствие было прочесть такую вещь) спасибо за творчество и такого Вальтера (внезапный для меня пейринг) но теперь зашиплено :D Тоже сперва хотелось увидеть больше Генриха, но потом он отошел на второй план и хотелось только наблюдать за тем, что творилось между Шелленбергом и Вайсом. :inlove: И язык показался в чем-то похожим на канонное повествование, но более чувственным и живым) И не могу не отметить, что сама сюжетная линия так же увлекла, прекрасно, что это не были одни 'шуры-муры-амуры', шпиёнские страсти тоже кипели и это создало нужную атмосферу. Не могу сдержать эмоций, браво!

2017-08-06 в 22:00 

Грета Дрейер
Ты мой личный сорт викодина.
Troya_Kaster, ой, спасибо большое) я сейчас не сижу на дневниках, и так приятно вдруг зайти и увидеть хороший отзыв на старую-престарую вещь. оч радует, что не для одной себя я написала фик по этому странному (но всё же для меня логичному и прекрасному) пейрингу, который когда-то так сильно меня увлёк)

   

[Soviet Slash] Слэш в Советском Кино

главная